• slide6
  • slide9
  • slide1
  • slide10
  • slide8

Жизнеописание митрополита Алма-Атинского и Казахстанского Николая (Могилевского), исповедника

Священник Владимир Горланов.

Первая моя встреча с владыкой Николаем произошла в октябре 1945 года, когда он был назначен архиепископом Алма-Атинским и Казахстанским. Я был тогда в сане диакона, который принял много лет назад от епископа Петергофского (впоследствии митрополита Крутицкого и Коломенского Николая (Ярушевича). Затем наступили для меня годы изгнания и заключения, и к моменту моей встречи с архиепископом Николаем (Могилевским) документа, подтверждающего мой священный сан, у меня на руках, конечно, не было.

Владыка Николай принял меня с отеческой любовью, очень просто и радушно. Я был поражен тем, с каким вниманием он старался вникнуть в обстоятельства моей жизни, в мое душевное состояние, и ясно почувствовал, что его любвеобильное сердце имеет от Бога дар видеть глубину человеческой души, понимать людей, а особенно людей скорбящих. Во время беседы я прослезился, прослезился и он, благословил меня, и прижал к своему сердцу.

Владыка согрел мою скорбящую, обремененную тяжелыми жизненными переживаниями душу, сделал все необходимое, чтобы исправить мое тяжелое положение и иметь возможность рукоположить меня в сан священника для своей Казахстанской епархии. С тех пор я стал его духовным сыном.

За время моего служения в епархии я имел возможность частого общения с дорогим Владыкой. Беседовать с ним было чрезвычайно приятно. Тихий, красивый его голос лился, как ручеек. Его слова, его назидания успокаивали и умиротворяли сердце, наполняли душу светлой радостью и сознанием того, что ты не один, что Господь всегда с нами. Духовное обаяние Владыки действовало на меня неотразимо, и я всегда уходил от него со слезами радости и умиления.

И чем больше я узнавал Владыку, тем больше убеждался в его святости. Он поражал силою христианской любви, сочетавшейся с глубоким личным смирением, исключительной добротой и внутренней тишиной своего сердца. Так отзывались о нем все, и эти его качества поражали всех, кто соприкасался с ним, кто шел к нему со своими нуждами и переживаниями. С духовной радостью встречал он всех приходящих к нему и проводил с ними беседы. И таков он был всегда, в любое время, в любом месте.

Вспоминаю, как Великим постом, дома, он в коротенькой серой епитрахили выходил на краткую беседу. В этот момент он представлялся мне преподобным Серафимом.

А при совершении Божественной Литургии он особенно преображался. Он весь светился в это время особой духовной радостью. В молитвенной сосредоточенности его глубокие голубые глаза устремлялись к небу, как будто он созерцал что-то, ему одному видимое, а весь облик его олицетворял святителя кротости, смирения, терпения и любви.

Радостно и страшно было сослужить ему.

Когда я служил священником в селе Надеждинском Северо-Казахстанской области, Владыка приезжал ко мне на приход. Это было Петровским постом.

Было условлено, что Владыка прибудет к 4 часам для совершения Всенощной. В этом селе десятки лет не видели архиерея. Народ собрался во множестве, а Владыка запаздывал. Все были в напряжении, переживали. Владыка прибыл только к восьми часам вечера. Я подбегаю к нему взволнованный, а он, светло улыбаясь, спокойно говорит:

— Машина подвела, успокойся!

Народ, стоявший плотной стеной по обе стороны дороги, встретил Владыку очень радушно. Путь его усыпали травой и цветами. Владыка с любовью благословлял собравшихся, а люди, приветствуя его, опускались на колени и бросали ему под ноги цветы. Он умилился до слез. А я был так расстроен, что когда, облачившись, встречал его у паперти храма, то не мог сказать ни одного слова... А Владыка снова сказал мне:

— Успокойся, отец Владимир, это я виноват, я подожду.

Успокоившись, я сказал приветственное слово и мы вошли в храм. Настоящих певчих в селе не было, но весь народ дружно запел афонскую "Достойно есть..." Владыку это поразило и обрадовало. Началась Всенощная. Всю Всенощную пел народ, а Владыка очень радовался этому, он очень любил народное пение. Подозвав протодиакона о. Михаила Попенко он сказал ему:

— Разве мы споем так, как здесь поют? Хор-то я всегда слышу, а вот народное пение — это редкость.

В беседе со мной он дал наставление как подвизаться пастырю. Владыка был особенно доволен тем, что в нашем приходе не было ни жалоб, ни сплетен, — такой уж был дружный народ там. После Всенощной он благословил всех до единого человека и выслушал тех, кто хотел обратиться к нему лично.

Вспоминается мне и моя последняя встреча с владыкой Николаем в 1955 году, когда он назначил меня настоятелем храма в г. Чимкенте. На этом приходе несколько лет не налаживалась церковная жизнь и он очень болел душой за этот приход.

Владыка, уже совсем больной в то время, со слезами просил меня поднять этот приход, из последних сделать первым. Часа два он беседовал со мной, давал практические советы и рекомендации, как эти советы провести в жизнь.

Он очень страдал от неполадок на некоторых приходах. Он просил, умолял священников пасти вверенное им стадо мудро, ревностно; смиренно и благоговейно совершать Таинства Святой Церкви, чаще напоминать себе о той ответственности, которую пастыри несут перед Богом.

До сих пор я с глубокой благодарностью вспоминаю этого старца-святителя, неусыпного молитвенника и мудрого наставника, безграничной любовью возлюбившего вверенное ему Богом словесное стадо.

Орлова Ольга Федоровна, г. Караганда.

В 1946 году я была студенткой 3 курса Алма-Атинского медицинского института. Я жила тогда в общежитии и в институт ходила пешком мимо бывшей Никольской церкви, в которой в то время располагалась военная штрафная рота. И вот однажды, проходя мимо церкви я увидела, что двери ее ограды открыты и двери церкви открыты. На крыльце ее люди скребками счищают со стен написанные на них лозунги и нарисованных солдат со штыками и винтовками.

"Что это значит? — подумала я — неужели церковь открывают?" И решила зайти внутрь. Зайдя, я увидела, что там действительно идет богослужение. Церковь была похожа на мастерскую. Иконостаса не было, алтарь был огорожен фанерными перегородками, икон очень мало. На алтарной стене художники писали образ Божией Матери, кругом все белили, красили, мыли и приводили в порядок. И в то же время совершалось богослужение. Алтарь был открыт. Я впервые в жизни увидела тогда архиерея. Он был, как белый голубь, как ангел — с дикирими-трикирими стоял в алтаре у престола. Это был архиепископ Николай. С того времени я стала приходить на богослужения.

Вскоре я заболела возвратным тифом. Эта болезнь дала осложнение — у меня произошло помутнение стекловидного тела глаза. Я совершенно не могла читать. Меня освободили от работы с микроскопом. Экзамены я сдавала без самостоятельного чтения — мне читали подруги, а я все запоминала на память. Мне грозило отчисление из института. Я очень боялась этого, потому что непременно хотела стать врачом.

Я уже почти лишилась зрения, когда наступил праздник Крещения Господня. Я пошла в храм на праздник. Когда я пришла, Великое водосвятие было уже совершено и владыка Николай всех окроплял святой водой. Народу было очень много и меня оттеснили далеко от Владыки. "Господи! — подумала я — если бы хоть одна капелька попала мне в глаза, ко мне вернулось бы зрение!" Вдруг в этот момент Владыка повернулся в мою сторону и окропил мое лицо так, что святая вода обильно попала мне в глаза.

С тех пор я стала поправляться, ко мне вернулось зрение и я стала видеть так же хорошо, как видела прежде.

Продолжая учиться, я перед экзаменами всегда старалась прийти в церковь. И когда я подходила к владыке Николаю под благословение или на елеопомазание он всегда говорил: "Пресвятая Богородица, спаси и сохрани!", хотя я никогда не говорила ему об экзаменах, он видел это сам. И всегда я получала на экзаменах пятерки.

Государственные экзамены я сдавала в 1949 году. Первый экзамен — основы марксизма-ленинизма, был назначен на 22 мая, то есть на тот день, когда Церковь празднует день памяти перенесения мощей святителя и чудотворца Николая.

Накануне экзамена я заболела дизентерией. Все шло к тому, что вместо экзаменов я могла попасть в инфекционную больницу.

21 мая я, больная, лежала в своей комнате в общежитии. У меня был спрятанный кусочек артоса. Когда все мои подруги по общежитию вышли из комнаты, я достала его и съела.

После этого я решила идти в Никольский собор на Всенощную.

С трудом добралась я до храма и встала в уголочек. Я молилась, тихонько подпевала народному пению. Два иподиакона держали большую икону Святителя Николая, а владыка Николай, обращался к народу:

— Други мои! Сегодня у нас в гостях Святитель Николай! И мы к нему, как к живому, будем сейчас подходить под благословение и целовать его икону. Вот когда вы будете подходить, то говорите ему, в чем вы нуждаетесь, просите его святых молитв.

И вот, когда я подошла прикладываться к иконе, я взмолилась: "Святитель Николай! Помоги, я так болею, а завтра у меня экзамены!" Поцеловала икону и владыка Николай помазал меня елеем. И с того момента моей болезни как не бывало. Я сдала экзамены без всяких затруднений. Так дважды по молитвам Святителя Николая и нашего владыки Николая я получала исцеления.

Слава, Господи, безграничному Твоему милосердию!"

Прoтoиерeй Вaлeрий Зaхaрoв,
нacтoятeль Cвятo-Никoльcкoгo coбoрa г. Aлмaты.

В 70-х гoдaх митрoпoлит Aлмa-Aтинcкий и Кaзaхcтaнcкий Иocиф (Чeрнoв) в oднoй из cвoих прoпoвeдeй гoвoрил тaкиe cлoвa: "Мы, aлмa-aтинцы, живeм у пoднoжья Тянь-Шaнcких гoр. И, c oднoй cтoрoны, мы cчacтливы тeм, чтo крacoтa этих гoр рaдуeт глaз чeлoвeкa, нo, c другoй cтoрoны, гoры тaят oпacнocть зeмлeтряceний и ceлeвых пoтoкoв. Нo Aлмa-Aтa никoгдa нe будeт cнeceнa ceлeм и никoгдa нe будeт рaзрушeнa зeмлeтряceниeм, пoтoму чтo у нac ecть зaмeчaтeльныe мoлитвeнники в лицe Митрoпoлитa Никoлaя и cхиaрхимaндритa Ceвacтиaнa". Влaдыкa Иocиф тaк гoвoрил, и этo я пoмню тoчнo.

Из воспоминаний монахини Нины (Штауде), г. Елец.

Несколько слов о себе.

Родители мои были верующими людьми и воспитали меня в строгом благочестии. Еще в ранние годы, 6- 7 лет, научилась я обращаться к Богу не только словами утренних и вечерних молитв, но из глубины души взывать к Нему в минуты тревоги и горести. Так было до окончания мною гимназии в 1907 году. Но уже тогда начинали смущать мою душу носившиеся в воздухе идеи если не атеизма (я не могла отрицать Бога, к Которому неоднократно уже обращалась за помощью, и получала ее), то свободного отношения к истинам Православной Церкви, к Церковным богослужениям и Таинствам.

В 1907 году, на правах взрослой, я получила от родителей большую свободу в выборе чтения, и появившаяся тогда в печати книга Ренана “Жизнь Иисуса” сыграла в этот период моей жизни печальную и роковую роль: я потеряла веру в Божественность Иисуса Христа, и со всею последовательностью сделала отсюда выводы: я не имею права приступать к Таинствам Церкви, не обязана соблюдать посты и праздники, и вообще не могу ходить в храм.

Велико было горе моих родителей, но их убеждения и доводы только подливали масла в огонь. “Не могу я из любви к людям лгать перед Богом, считать себя членом Церкви тогда, когда с убеждением могу прочитать только один первый член Символа Веры. Молись, мама, обо мне и, может быть, придет время, когда я смогу вернуться в Церковь совершенно свободно и сознательно!”

И это время настало по милости Божией. Незаметно шла внутренняя работа мысли и чувства, и внешние обстоятельства способствовали возвращению в Церковь, которая оказалась гонимой, страдающей, не обещающей никаких земных выгод.

Когда в 1919 году, после кончины отца, мама попросила меня поговеть с нею вместе — почва для этого уже была подготовлена, и Великим постом я пошла в Церковь, для исповеди и причастия.

Вскоре Бог послал мне духовного отца в лице протоиерея Викторина, служившего на Петровском острове в церкви при Доме престарелых артистов, и я впервые вкусила радость Таинства исповеди, узнала пользу духовного руководства.

Но в 1927 году, после подписания заместителем Местоблюстителя патриаршего престола митрополитом Сергием (Стрпагородским) известной "Декларации", началось церковное разделение, и отец Викторин примкнул к той группе духовенства, которая поддерживала позицию митрополита Иосифа (Петровых). Он, по моей просьбе, подробно изложил мне те основания, которые побудили его отмежеваться от митрополита Сергия (Страгородского). Видя чистоту этих оснований и наблюдая большую последовательность сподвижников митрополита Иосифа, я тоже решила пойти вслед за своим духовным отцом.

Иосифлянских церквей было очень мало, они располагались на окраинах города, в них не было продажи свечей; это было почти “подполье”. Число священников таяло; в 1930 году был арестован и отец Викторин. Через год эта участь постигла и меня, по “делу” одного научного общества.

В первый день Пасхи 1931 г. мне был вынесен приговор: высылка из родного города на 3 года. В Рыбинске, где я оказалась, совсем не было иосифлянских церквей. По счастью был там, тоже изгнанник из града св. Петра, архимандрит Макарий, прежде служивший в храме “Спаса на Крови”.

Он причащал меня 2- 3 раза у себя в комнатке и рассказал мне о замечательной подвижнице тех мест, у которой сам он был в послушании, о старице Ксении. Не будучи даже монахиней, она с 18-летнего возраста ушла в лес по благословению одного старца, жила там одна в землянке и, проведя в посте и молитвах около 30-ти лет, стала принимать народ.

К ее землянке потекли сотни и тысячи людей, прозорливость ее стала широко известной. “Через сто лет о ней будут писать книги, как о преп. Серафиме Саровском”, — говорил мне отец Макарий.

— И как ты уезжаешь из Рыбинска, не повидав такого чуда? — удивлялся он, когда я весной 1932 года пришла с ним проститься, получив разрешение переехать в Полтаву.

Но путешествие в лесную землянку, за 30 км от города, представлялось мне непосильным после только что перенесенной тяжелой болезни. Однако Господь дал мне не только повидаться со старицей, но и прожить с нею под одним кровом около двух с половиной месяцев.

Летом 1933 года неожиданно получив разрешение досрочно вернуться в родной город, я поспешила уехать из Полтавы к маме в Питер, не дождавшись получения паспорта в Полтаве. Из-за этого вышли затруднения с пропиской, я поехала хлопотать о ней в Москву, откуда меня выселили в 24 часа. Куда было деваться? Я приехала в Рыбинск к монахине, с которой познакомилась прежде. Отворяя мне дверь, она воскликнула:

— А здесь теперь живет Матушка!

Все в доме делалось с благословения почитаемой старицы. Она заочно благословила меня пожить в соседней с нею комнате. Она была уже слепой, очень слабой и принимала лишь немногих.

Впечатление, произведенное на меня свиданием с ней, было совершенно исключительным. Измученная скитаниями, я сразу почувствовала себя “дома”, у близкого, любящего человека. Особенная белизна ее ручек и лица, светившегося необыкновенной добротой, простая, искренняя речь обнаруживали в этой, слепой и почти глухой, старице своеобразное сочетание лучших качеств всех человеческих возрастов: детской чистоты и доверчивости с мудростью старости, и с полнотой душевных сил человека среднего возраста.

При первой нашей встрече она провела своими нежными пальчиками по моему лицу и мокрым еще волосам, потерлась своей щечкой о мое лицо и, как бы знакомясь с долгожданной внучкой, сияя радостью, воскликнула:

— Так вот ты какая! И косы длинные... А не простыла ли ты в баньке-то?

И мне представилось, что это — Бабушка всего теперешнего поколения верующих людей, чудо Божие, перенесенное из глубины веков в нашу эпоху, на улицы современного бойкого города, где гудели и неслись машины, и почти никто не подозревал, что в небольшом домике, за деревянными ставнями цветет такое прекрасное создание, подобное гигантскому белому лотосу.

— Бабушка, дорогая! Как я рада, что наконец Вас вижу! — вырвалось у меня из глубины души к великому смущению окружающих, которые потом объяснили мне, что старица Ксения — девственница и поэтому не может быть “бабушкой”.

Дальше разговор каснулся моей мамы, и тут я лично убедилась в прозорливости старицы. Она как бы мысленно к ней перенеслась и очень метко и верно высказала свое о ней впечатление.

— А кто же это с ней живет? — спрашивает.
— Это моя любимая ученица, не оставляет ее одну без меня.
— Собирается голубок к тебе, прилетит, пожалуй!

Впоследствии я узнала, что действительно, жившая с мамой во время моего отсутствия Клавочка совсем было собралась ехать ко мне в Рыбинск, но что-то задержало ее в последнюю минуту.

Затем старица Ксения посоветовала мне поступить на работу в Рыбинске хотя бы временно и получить трехмесячное удостоверение личности, предостерегая не возвращаться сразу в Питер. “А то в Сибирь попадешь!”

Я сказала, что мне предложили поступить на работу по своей специальности в Крыму, но далеко переезжать туда, и пришлось бы сперва ехать устраиваться без мамы.

Старица Ксения очень этого испугалась, разволновалась даже.

— Очень тебя прошу, Ниночек, не езди ты в эту Кимру! (Так Матушка назвала Крым). С матерью нельзя разлучаться, а похоронишь ее — тогда еще наездишься. И будешь со звездою пе-ше-ше-ство-ва-ти! — пропела она последние слова. И начала быстро и вдохновенно говорить мне о моем будущем, то радуясь, то со скорбью качая головой:

— Сколько еще скорбей впереди!

Я почти ничего не поняла из сказанного ею. Она заметила это.

— Или не разумеешь, что говорю?
— Нет, Бабушка, ничего почти не поняла!
— Ну, ладно! На этот раз довольно! — произнесла она в изнеможении, как бы упав на землю с высоты своего пророческого вдохновения.
— Так ищи работу-то себе, и о прописке не забудь!

Потратив бесплодно несколько дней на поиски работы счетовода, я попросила разрешения снова посетить старицу, чтобы посоветоваться с ней.

— А ты сходи на Машиностроительный завод, тут недалеко, тебя там ждут... Вот начальник и стол тебе приготовил, белой бумагой накрыл, и карандаши, перья положил. Сходи, Ниночек, сегодня же!

Я последовала ее совету, и меня сразу приняли и предложили оформиться. Когда я впервые пришла на работу, меня поразило, что предназначенный мне письменный стол покрыт не розовой промокательной бумагой, как обычно, а белой глянцевитой, и что на нем лежали уже приготовленные для меня карандаши и ручка. Не могла, конечно, старица Ксения знать об этом ни от кого, как и о свободной должности счетовода на этом заводе.

Жила она без прописки, ее присутствие скрывали даже от соседей. Приезжали к ней только хорошо знакомые ей девушки и семейные люди из деревень, которых она направляла уж много лет, живя в своем лесном уединении.

Заметила я, что здесь существовала связь с ссыльными епископами и священниками, что по благословению старицы одним отправляли деньги и посылки, другим она советовала хлопотать об освобождении. Авторитет ее был очень велик.

Время шло, меня оценили на работе, я получила трехмесячное удостоверение личности и прописку, ради чего и приехала в Рыбинск. Мама присылала мне телеграммы, приглашая вернуться в родной город, где мне было уже обещано получение паспорта и прописка, но старица долго меня задерживала, опасаясь новых осложнений. Да и на работе надо было закончить годовой отчет.

— Тебя выручили, приняли тебя, когда надо было, и ты теперь не должна бросать их, пока не закончишь! — говорила мне старица Ксения.

Наконец, годовой отчет был сдан, и Матушка благословила меня увольняться и ехать к маме.

С большой грустью расставалась я с этой дивной, маленькой, как бы светящейся старицей, которая с такой любовью давала мне последние наставления:

— Смотри, Ниночек, избегай высоких должностей и похвал, будь всегда в тени, незаметна. Вот и вербочка ветви свои к земле клонит, и Спаситель наш на осляти смиренно ехал.
— Молитесь обо мне, Матушка! — просила я ее, уже не смея называть “бабушкой”.
— Да за тебя, если бы не молиться, так ты погибла бы, как таракан! — рассмеялась она.

Возник вопрос о том, где мне причащаться? Старица знала о том, что я "иосифлянка", и сочувствовала этому. Правда, своих послушниц, многие из которых были одержимы, она посылала причащаться в “сергианскую” церковь, чтобы не оставлять их долго без принятия Святых Таин. Но мне она этого не советовала, а разрешила лишь под Рождество пойти в собор, но поминать там мысленно митрополита Петра, когда будут возглашать молитву о Местоблюстителе митрополите Сергии.

Мой прежний духовник по Рыбинску, архимандрит Макарий, к этому времени уже скончался и неизвестно было, сохранилась ли хоть одна иосифлянская церковь в Петрограде. На мой вопрос об этом, матушка Ксения, подумав некоторое время, ответила:

— Вот что! Ты поезжай в Лесной, там есть церковь, где служит отец Александр. Кланяйся ему от меня, да там и причащайся!

Я подумала, что она лично знает отца Александра и очень обрадовалась. Но когда я вернулась к маме, отыскала через некоторое время церковку в Лесном, действительно единственную, остававшуюся еще иосифлянской, и обратилась к о. Александру, ее настоятелю, с поклоном от “старицы Ксении”, то он очень удивился и сказал, что никогда о ней не слыхал. Тогда я поняла, что Матушка знала его только силой своей прозорливости.

В этой церкви я причащалась несколько раз, в последний раз — в родительскую субботу перед масленицей 1935 г., за несколько дней до своего второго ареста.

Была прекрасная заупокойная служба, никого в этот день не исповедовали, но я сказала, что жду неприятностей с минуту на минуту, и мне, в виде исключения, была предоставлена возможность исповедаться и причаститься.

А 5 февраля меня уже взяли, как и очень многих других по “делу об убийстве Кирова” (которого я никогда не видела), отвезли в “Кресты” в шикарной машине под надзором высоченного красноармейца и присудили нас с мамой к ссылке в Уфу. Старица была права, что неохотно отпускала меня на родину...

Из Уфы я писала старице Ксении, спрашивая ее совета о том, переезжать ли мне в Среднюю Азию, на обсерваторию в Китаб близ Самарканда, куда меня приглашали друзья, чтобы там наблюдать любимые мною звезды, так как по своей специальности астронома я не могла найти работы в Уфе. Я думала, что Матушка отнесется к такому проекту отрицательно, как было раньше в отношении Крыма, но теперь ответ ее был другой.

— Пусть обязательно соглашается ехать в Среднюю Азию, — писала мне ее ответ послушница-монахиня, — это — ее путь! Но пусть едет сразу вместе с матерью, берет ее с собою, как свои собственные телеса.

Из-за такого строгого ее наказа я совсем не попала в Китаб, так как разрешение на переезд пришло ошибочно только для меня лично, а пока хлопотали о разрешении для мамы, на обсерватории не оказалось уже штатной единицы, а затем сменили там и директора, и все это дело замерло... Впрочем, к счастью, так как с переменой начальства там изменилось многое, и мы очень бедствовали бы, попав туда.

Но предназначенного мне Богом пути в Азию я все же не миновала. Однако перед этим пришлось мне испытать в течение трех лет тяжелое пребывание в лагерях близ Соликамска, где я действительно могла бы погибнуть, “как таракан”, если бы не молитвы за меня старицы Ксении.

Вскоре после моего освобождения и возвращения в Уфу началась война 1941 г. Мне удалось все же устроиться на работу. Для улучшения питания больной мамы в годы войны необходимо было получить степень хотя бы кандидата наук, которой у меня тогда еще не было. Я написала знакомым мне прежде по совместной работе академикам в Алма-Ату, куда они были эвакуированы, прося их содействия в смысле темы и инструмента. В ответ я получила приглашение приехать в Алма-Ату для работы в Академии Наук.

Мама, измученная недоеданием, ужасными квартирными условиями и отсутствием друзей, стала мечтать о переезде в Азию. Но разрешения на переезд долго не приходило. Оно пришло уже после смерти мамы, которая скончалась 25 мая 1944 г. на Вознесение.

Я стала собираться в далекий путь одна, сама очень слабая после перенесенной тяжелой болезни. Знакомые пытались отговорить меня от этого переезда, но я твердо верила словам старицы Ксении, что “это — мой путь”, и ничто не могло поколебать моей решимости.

После долгого путешествия с мучительной пересадкой в Новосибирске, где пришлось две ночи спать на вокзале на полу, я добралась до Алма-Аты.

Было поздно, трамваи уже не ходили. В здание вокзала пускали “только студентов”. Я бродила по темной привокзальной площади, попадая иногда с непривычки в арыки с водой, любовалась на прекрасные, близкие, яркие звезды, а в душе моей радостно пели слова дорогой матушки Ксении: “И будешь со звездою пе-ше-ше-ство-ва-ти!”

Потом мне удалось убедить сторожа вокзала, что хотя я и “не студент”, но буду преподавать студентам, поэтому меня надо впустить внутрь вокзала. Он согласился. А ранним утром, я направилась пешком на квартиру знакомого мне по Москве академика Фесенкова, и начался счастливый, благодатный, богатый духовной радостью период жизни моей в Алма-Ате.

Воссоединение с Православной Церковью.
Знакомство с архиепископом Николаем.

В Алма-Ату я приехала в сентябре 1944 г. На мои расспросы о существующих в городе храмах я узнала, что все они несколько лет были закрыты, и что сейчас открывается Казанская церковь в Малой Станице. Это уже было утешительно, я могла хоть изредка там бывать. Однако приступать самовольно к причастию я не решалась и ощущала большую тоску по Святым Тайнам.

Осенью 1945 г. я услышала, что в Алма-Ату приехал архиерей, чудесный, доступный всем старец архиепископ Николай.

Впервые увидела я его весной 1946 г. во вновь открывшемся Никольском соборе. Его проповедь в воскресный день была прекрасна, она обнаруживала и высокую духовность Владыки, и образование, и умение просто и понятно излагать свои мысли слушателям. Главное же, что пленило меня в нем — это такая же детская простота и всеобъемлющая любовь, какие мне были уже знакомы по встречам со старицей Ксенией.

“Да, — подумалось мне, — люди различны, а благодать Божия одна и та же, и вот светится она в этом Святителе при каждом его слове, при каждом движении”.

С огромной силой вспыхнуло во мне желание присоединиться к этой Церкви, чувствовать себя в этом храме не гостьей, а полноправным членом духовного братства, не раздваиваться мыслью и чувством. Если бы Владыка был иным, то, возможно, что еще несколько лет провела бы я вне Церкви, так как иосифлянских церквей или хотя бы священников я обнаружить в Алма-Ате не могла. Но мне было очень страшно своей волей переступить заповедь своего духовника, и отчасти матушки Ксении.

Наконец, я решилась сделать “опыт”: после Богослужения подойти в числе прочих богомольцев под благословение к Владыке, “рассмотреть” его хорошенько, и, в зависимости от впечатления, решить так или иначе свою дальнейшую судьбу. Вероятно, это своеобразное намерение было в духе научного работника, но оно было искренним и Господь его не презрел.

Когда я подошла к Владыке, то совсем бесцеремонно “уставилась” на него своими близорукими глазами, всеми силами стараясь впитать в себя аромат этой души, от которой зависел мой дальнейший духовный путь. Я стояла, не складывая рук для принятия благословения, — секунду, пять, десять секунд, может быть — полминуты. И без малейшего признака раздражения, нетерпения или торопливости на меня спокойно взирал с высоты амвона благостный старец, возможно видевший и понимавший то, что происходило в моей душе... И бабушки сзади, хотя их было довольно много, притихли и не торопили меня.

“Да, такому человеку можно доверить свою душу!” — пронеслось у меня в уме, и я с великой радостью приняла благословение Святителя.

После этого я стала чаще посещать Никольский собор, приступать к исповеди и причастию.

Какое же это великое счастье и богатство — не только верить в Бога, но и принадлежать к Его Церкви! И как долго я была лишена этого — то по своим собственным сомнениям, то по обстоятельствам жизни в заключении! Теперь я обрела то, чего жаждала моя душа. Но мне очень хотелось иметь постоянного духовного отца и об этом я хотела посоветоваться с Владыкой.

...В 1948 г. мне удалось, наконец, впервые побеседовать с Владыкой. Это было в понедельник 3 сентября. Я взяла однодневный отпуск с работы ради того, чтобы помочь присоединиться к Православию одной, уже взрослой, лютеранке. А для этого, как мне сказал в храме священник, необходимо было лично повидать архиерея и получить его благословение.

Мы поехали с Аней в Епархиальное управление и после недолгого ожидания меня пригласили к Владыке. С первых же слов я почувствовала, что говорить с ним очень легко. Он обрадовался желанию девушки присоединиться к Православию, подробно стал расспрашивать о ней и выразил желание видеть ее лично. Тогда я сказала, что у меня есть к нему еще и свое дело, имея в виду желание иметь духовника. Он одобрил его, сказав, что это так же полезно, как иметь постоянного врача телесного. Я была скромно одета, голова покрыта косынкой и мне казалось, что ничто не обнаруживало во мне научного работника. Однако Владыка поднял на меня свой спокойный взор и сказал:

— Из всех наших священников я могу рекомендовать вам только архимандрита Исаакия, другие вас не удовлетворят. Он служит в Казанской церкви. И девицу вашу (Анна, говорите, ее зовут?) он в Православие переводить будет, это дело ему хорошо знакомо.

Тут мне пришло в голову, что и сама-то я несколько лет находилась вне Церкви, так как не причащалась Святых Христовых Таин. Сказала об этом Владыке, а так как весь его вид располагал к откровенности, то добавила:

— Вот я самочинно решилась ходить в эту церковь, без благословения своего духовника, и это меня тяготит.

С большим сочувствием и успокоительно Владыка ответил:
— А, может быть, он и сам теперь уже присоединился к Церкви, — и посмотрел на меня, как уже на старую свою знакомую.
— Теперь пусть войдет ко мне ваша Анна. Восприемницей, наверное, вы будете? А я, когда побеседую с ней, пошлю кого-нибудь к архимандриту Исаакию (он здесь недалеко живет) предупредить его, что вы обе зайдете сегодня к нему по этому делу.

Я приняла благословение и вышла в сенцы, где уже заждалась меня моя спутница. Аня пошла к Владыке, и теперь настала моя очередь ждать, так как пробыла она у него еще дольше, чем я.

От Владыки Анна вышла сияющая от радости. Затем вышел и Владыка, закончив свой прием, и предложил подождать нам в садике, пока придет архимандрит Исаакий, которого не оказалось дома.

Мы долго сидели в садике и наблюдали, как ласково, с отеческой любовью, разговаривал Владыка с пришедшими к нему молодыми людьми, желавшими поступать в Духовную Семинарию. Тут же и варили ладан.

Владыка, в своей белой рясе с белоснежными прядями волос и сказочного вида бородой, в саду среди цветов, благостный, улыбающийся — казался пришедшим совсем из другого века, из древней старины, когда не было ни трамваев, ни самолетов, ни изучения стратосферы... Я боялась, что моя спутница не выдержит долгого ожидания и убежит домой, но она мне призналась позднее, что забыла обо всем на свете, так ей было сладко и уютно в атмосфере тишины, покоя и доброжелательства.

Наконец, нам сообщили, что пришел архимандрит Исаакий. Когда мы обе вошли в приемную Владыки, там на кушетке, откинувшись на спинку, полулежал монах, как мне показалось, с суровым и скорбным лицом. Вероятно, он очень устал от того, что много ходил сегодня пешком, исполняя требы. Поразила меня глубокая морщина у него на лбу. Стало немного страшно...

Вошедший Владыка познакомил нас и рассказал о цели нашего посещения. Отец Исаакий оживился, заговорил, улыбнулся и все лицо его осветилось от этой доброй улыбки, и совершенно изменилось. Он предложил Ане написать заявление на имя архиепископа о своем желании перейти в Православие. Владыка предоставил нам для этого свой письменный стол и вышел. Когда через несколько минут он вернулся, отец Исаакий сам уже писал заявление, убедившись, что даже под диктовку Анне не удастся написать достаточно правильно малознакомые ей слова.

— Мы тут запутались в высоких титулах... — с улыбкой пояснил он Владыке. Какой-то особый мир царил в этой комнате, и чувствовалось в отношениях между этими двумя высокими духовными лицами и большое взаимное уважение, и братская простота, и нежная друг ко другу любовь.

Условившись с отцом Исаакием о времени встречи, мы вышли из домика епархии, как бы из другого мира, радостные, освеженные, успокоенные.

В ближайшее посещение архимандрита Исаакия, во время которого он разъяснял моей будущей крестнице разницу между лютеранским и православным исповеданиями, мы узнали от него, что Владыка выразил желание тоже быть восприемником Ани.

В назначенный день и час мы обе были у отца Исаакия, и он повел нас кратчайшим от своего дома путем, по тропинкам и оврагам, к Казанской церкви. В этот будний день службы там не было. Вскоре приехал Владыка, которого встречали тихо, без звона.

Мы приняли благословение и встали на указанные нам о. Исаакием местах, недалеко от входных дверей: Аня — впереди, Владыка со свечой сзади нее справа, я — слева. Выученный заранее чин-диалог отречения от заблуждений лютеранства и принятия Православного вероисповедания прошел благополучно, без особых запинок. Архимандрит Исаакий был в мантии, строгий, торжественный.

После совершения Таинств миропомазания и причащения Святых Таин, что совершал о. Исаакий уже на амвоне, он поставил Аню лицом к народу, понемногу просочившемуся в храм, и пригласил всех присутствующих подойти и поздравить ее.

Затем Владыка подвел Аню к иконе Казанской Божией Матери и со слезами на глазах сказал, что поручает ее покровительству и заступничеству Царицы Небесной, к Которой и должна она обращаться за помощью в скорбях и болезнях.

Растроганная Аня опустилась на колени пред иконой. Владыка так благостно смотрел на нее, что Аня, поднявшись с колен, в порыве благодарности и радости потянулась к нему и, как дитя, чмокнула его в щеку... Видевшие это бабушки весьма смутились, а Владыка улыбнулся, но ничего не сказал.

Таковы были мои первые впечатления от Владыки.

1952 год.

...Запомнилось еще одно посещение Владыки в середине августа 1952 г.. Поводом к нему послужила просьба моей 16-ти летней крестницы Музочки, проводившей это лето в Алма-Ате и много слышавшей о доступности и о благости Владыки: ей очень хотелось увидеть его в домашней обстановке.

Когда мы пришли, Владыка с Верой Афанасьевной пили чай на терраске. Посадили и нас.

Владыка стал задавать Музочке вопросы, но заметив ее застенчивость, перевел разговор на предстоящий отъезд архим. Исаакия в Казань. Сказал, что он давно уже замечает переутомление о. Исаакия и считает необходимым дать ему отпуск. А где ему лучше отдыхать, как не в Казани, около горячо любимого “братика”, Владыки Сергия?

Я сказала, что просила разрешения моего духовного отца (архим. Исаакия) во время его отсутствия съездить в Москву, куда меня давно уже зовут друзья, и что он не возражает даже против того, чтобы до Москвы нам лететь с ним вместе самолетом.

Владыка очень одобрил такой план.

По этому поводу Владыка стал рассказывать о тех полетах, которые он сам совершал.

— Мне пришлось однажды даже управлять самолетом. Летчик посадил меня на свое место и объяснил: “Смотрите на эти приборы, и если стрелка отклоняется вправо, вы и руль поворачивайте вправо, а если стрелка идет влево, вы и рулем туда же двигайте”. Я так и делал, и несколько минут вел самолет.

А один раз была большая неприятность, и мы вынуждены были сесть не на аэродром, а в какое-то болото. Потом пригнали туда лошадей с повозками, и всех нас доставили из леса на аэродром. Меня даже в первую повозку посадили — считали, что по моим молитвам Бог избавил нас всех от большой опасности. Но это было всего один раз, а вообще летать очень приятно, и совсем не страшно.

Потом мы стали прощаться и Владыка спустился со ступенек крыльца во дворик нас проводить.

Билет на самолет мне достали на 20 августа, и по молитвам Владыки, поездка была исключительно удачной: я имела радость познакомиться в Казани с другим благостным Архиереем — архиепископом Сергием, затем поехать поездом в Москву, пожить у друзей и снова вернуться в Казань, чтобы, по желанию Владыки Сергия сопровождать архим. Исаакия в его обратном путешествии в Алма-Ату.

К празднику Рождества Богородицы мы уже были дома. Здесь узнали мы, что Владыка накануне уехал в Семипалатинск до праздника Покрова, чтобы там отдохнуть.

После нашего возвращения “завхоз” мой Нюрочка тоже пожелала отдохнуть. В Семипалатинске у нее была двоюродная сестра, которую она не видела уже 6 лет. Но думаю, что она не особенно стремилась бы к ней, если бы не было там Владыки, узнав которого, трудно было не скучать по нему и не тянуться к нему душой.

И вот наш Медвежонок (как ласково прозвали друзья Нюру за ее неуклюжесть) 26 сентября, наконец, “отчалил” от вокзала Алма-Ата II, проливая слезы и уверяя меня, что если бы не Владыка, то ни за что не оставила бы меня одну. И я охотно этому верю.

За время своего пребывания там прислала она три письма, из которых стало ясно, что возвращаться она будет вместе с Владыкой.

Наконец, в Епархиальном управлении была получена телеграмма, извещавшая о том, что в ночь на 8 октября (на день преп. Сергия) они выезжают из Семипалатинска.

В день прихода поезда я поджидала Нюрочку дома, но по приезде их сразу отвезли к Владыке домой, где сперва отслужили краткий молебен для возвратившихся из путешествия, а потом завтракали с отцом Анатолием. Пили даже вино (что у Владыки бывает крайне редко), разливать которое поручили Нюре.

Владыка за завтраком рассказывал, как полезна была ему Нюра, какие у нее приятные и внимательные родные, доставшие ему заранее билеты, и предложил ей самой рассказать о своих впечатлениях.

Она сказала, что ее поразила холодность семипалатинского духовенства. Тогда как нищая на паперти вся затряслась от волнения и радости, что идет давно не бывавший в их городе Архиерей — батюшки совершенно равнодушно относились к его появлению и не устраивали ему такой торжественной встречи, какие бывают обычно в Алма-Ате.

Владыка рассмеялся и сказал, что это верно.

Ободренная и обласканная вниманием Владыки и Веры Афанасьевны, Нюра целый день была, как именинница, и, чувствуя себя героем дня, по порядку рассказывала нам о пребывании Владыки в Семипалатинске.

Куда девалась нескладность ее речи, неуклюжесть, и малограмотность! Мы живо могли себе представить Владыку в той обстановке и угадать, что многое для его любящего сердца было там и горестно, и неприемлемо.

Выносят, например, из алтаря Святые Дары. И ни один человек не делает поклона. Владыка объясняет, что все должны пасть ниц перед Святыми Дарами.

Стоит он на амвоне с иконой свв. мучениц Веры, Надежды, Любви и Софьи, чтобы благословлять ею каждого подходящего ко Кресту, приложиться к которому дает настоятель, и некоторые совсем минуют это благословение, другие же идут навстречу потоку.

Идет ли Владыка к выходу — едва расступается народ, совсем не так, как у нас, когда с такой любовью и вниманием ждут почти все, пока Владыка выйдет и сядет в машину.

Некоторые там даже считают, что архиепископ Николай “не их Владыка...”

В архиерейском доме бывало нетоплено, Владыка стал кашлять. Так как Нюра остановилась у своих родных, живущих далеко от храма, то иногда, чтобы успеть утром на Литургию, она, по благословению Владыки, ночевала в непротопленном архиерейском доме, где дрогла от холода, и слышала, как Святитель кашлял всю ночь в соседней комнате.

Обратно ехали очень хорошо, только Нюра, покупая рыбу на одной из станций, чуть не отстала от поезда. Вскочила уже на ходу в последний вагон. Когда вошла в купе, Владыка ласково и весело сказал ей:

— А я хотел бы, чтобы ты осталась!

Когда же я пришла на другой день проведать Владыку, он сказал мне:

— Чуть не осталась Нюра на станции, я очень испугался!

Я подумала при этих словах: "Какая выдержка! Вместо укора или выговора за неосторожность — веселая шутка. Вот у кого надо поучиться самообладанию!"

Очень нам было приятно, когда Нюра показала небольшой пучок серебристых волосков Владыки, которые она, обчищая его рясу, собрала как святыню и привезла домой. Все мы их поцеловали.

Икона дня

Православный календарь

Расписание богослужений

Богослужения в нашем храме совершаются ежедневно

Начало богослужений:

В будни утром в 8 ч.; вечером в 16 ч.

В воскресные дни утром в 7 и 9 ч.; вечером в 16 ч.