• slide9
  • slide6
  • slide10
  • slide1
  • slide8

Жизнеописание митрополита Алма-Атинского и Казахстанского Николая (Могилевского), исповедника

МОРЕ ЖИТЕЙСКОЕ
(Cочинение епископа Ермогена)

Дай, добрый товарищ, мне руку свою
И выйдем на берег морской
Там спою я грустную песню про жизнь, про людей,
Про синее море, про шторм кораблей.
Ты видишь, как на море ветер все рвет?
Ты слышишь, как синее стонет, ревет?
Вот волны, как горы, вот бездны кипят,
Вот брызги сребристые к небу летят!
И в море житейском, и в жизни людской
Бывают такие-ж невзгоды порой,
Там буря страстей, словно море, ревет
Там злоба, подчас, словно ветер, все рвет.
Там зависти речи, как волны, шумят,
И слезы страдальца, как брызги, летят.
Ты видишь? Вот вверх челн... вот в бездне исчез,
Вот снова поднялся, как мертвый воскрес.
Но ветр беспощадно ударил, рванул,
И челн, колыхаясь, в волнах утонул...
И в море житейском, и в жизни людской
Не часто-ль встречается случай такой?
Там бъется страдалец, как рыба об лед,
То явится помощь, то все пропадет.
Там мучится, бедный, в борьбе одинок,
И часто он гибнет, как гибнет челнок.
Товарищ, ты плачешь при песне моей?
Скучна эта песня, но истина в ней!
Что плакать, товарищ, ты слезы утри,
На тихую пристань теперь посмотри!
Пусть ветер бушует, пусть море кипит,
Но в пристани тихой ничто не страшит.
Тут люди спокойны: бедам тем конец,
Которые на море терпит пловец.
А в море житейском, а в жизни земной
Где тихая пристань? Где людям покой?
Вот тихая пристань — святой Божий храм.
Сюда, мой товарищ, спешить нужно нам.
Здесь в горе и в нуждах, всегда благодать
Готова нам скорую помощь подать.
Что плакать, товарищ, ты слезы утри,
На светлое небо еще посмотри!
Ты видишь, как на небе солнце горит?
И всем оно светит, добро всем творит:
И этим деревьям и этой земле,
И этой былинке, растущей в скале!
И в море житейском и в жизни земной
Как солнце на небе Творец Всеблагой!
Он всем управляет Он каждого зрит
И всем им за слезы блаженство дарит.

Закончив Семинарию, Феодосий стал перед выбором: жениться ли ему и стать белым священником, или же избрать монашеский путь. До принятия окончательного решения он непродолжительное время служил псаломщиком, а затем, чтобы найти применение полученным знаниям, поступил работать учителем во второклассную церковную школу.

"Служил я в такой школе, — вспоминал владыка Николай, — в которой не полагалось жалование учителю, а его должны были кормить родители учеников. Сначала мне было непривычно и неудобно каждый день ходить кушать в другую хату, да и родители поначалу встречали не особенно ласково. Но потом и я привык к ним, и они привыкли ко мне.

Школьные занятия пошли у меня очень хорошо. Деток я любил, никогда не бил их, да и по своему характеру я не мог этого делать. Старался вразумлять их словом, а если им был непонятен урок, объяснял по нескольку раз, всегда помня, как трудно было первое время учиться мне самому.

Со своими учениками я ездил в ночное, на рыбную ловлю и там рассказывал им хорошо запомнившиеся мне еще в детстве рассказы моей бабушки о святых угодниках Божиих.

Времени после учения у меня было достаточно и я стал собирать сельскую молодежь и учить ее петь народные, а затем церковные песни. Заинтересовались. На спевки стали приходить хлопцы, а за ними потянулись и девушки. Зимой собирались в школе, а летом у кого-нибудь в саду. Потом стали петь в храме. Всем это очень понравилось. В селе уменьшились драки, молодые парни стали меньше тянуться к выпивке. Бывало, даже, что родители приходили ко мне с жалобами на своих великовозрастных сыновей и просили, чтобы я вразумил их.

Проходил второй год моего служения учителем. Селяне оценили мои заботы о детях и юношестве, стали относиться ко мне с уважением, при встрече низко кланяться и называть "господин учитель". Уже не жалели для меня лишнего яичка или крыночки молочка. Все шло хорошо. И сам я полюбил село в котором работал, полюбил детей, юношей и девушек, и всех селян.

Но другая мечта влекла меня от этих прекрасных мест, — во мне окрепло желание поступить в монастырь. Только там, казалось мне, возможно всецело служить Господу, и я решил себя к этому готовить.

Первым долгом купил толстенную книгу с описанием всех Российских монастырей, чтобы выбрать, в какой монастырь поступить. Несколько дней я провел за чтением этой чудной книги, изучая описание каждого монастыря. Но чем больше я читал, тем труднее становился выбор. Один монастырь казался мне лучше другого. Но вот чтение закончено, а выбор так и не сделан мною. Уже поздним вечером положил я книгу на стол, встал перед иконами и горячо помолился Господу: да направит Он меня Сам, куда Ему угодно. С тем и лег спать, ни о чем больше не думая.

Утром, проснувшись, я поблагодарил Господа за ночной отдых, за радость пробуждения и стал одеваться. Ненароком я задел лежавшую на столе книгу о монастырях. Она упала, разогнувшись на какой-то странице. Я поднял и увидел, что разогнулась она на том месте, где начиналось описание Ниловой пустыни Тверской епархии. "Вот и указание Божие, — подумал я нисколько не сомневаясь, — так тому и быть, иду в Нилову пустынь". И по истечении двух лет служения, в 1902 году я отправился в этот монастырь.

Лето почти кончилось, погода стояла ненастная. Одет я был чрезвычайно бедно — сапоги в заплатах, пальтишко еще с семинарских времен, короткое и тоже заплатанное, шапчонка неказистая. Я даже боялся в таком виде показываться настоятелю. "Вот, — думаю, — приду к настоятелю, а он посмотрит на меня и скажет: "Откуда такой стрикулист явился?" Но идти надо было. Прихожу. Доложили обо мне настоятелю. Зовут прямо в игуменские покои, а я в таких сапогах, что страшно заходить. Дали тряпку, обтер я их от пыли и грязи и, перекрестившись, вошел.

Настоятель принял меня ласково, обо всем расспросил — кто я, откуда, кто родители мои, какова семья, чем я занимаюсь. Долго говорил со мной , а потом, немного подумав, сказал: "Ну, вот что я тебе скажу, Феодосий, если через год не передумаешь поступать в монастырь, то приходи. И если я еще буду жив, приму тебя. А сейчас иди, учи своих детишек. Можешь погостить у нас недельки две — посмотришь, как мы живем, помолишься с нами". И благословил меня.

Я был несказанно рад, получив такое благословение, и, поклонившись в ноги настоятелю, поблагодарил его за отеческую беседу. Он ласково поднял меня и, еще раз благословив, проводил до выхода.

Быстро пролетели две недели. Очень жаль мне было покидать монастырь. Насельники, с которыми я подружился за это время, снабдили меня на дорогу съестными припасами и обещали молиться за мое благополучное возвращение в монастырь в будущем году. Уходил я оттуда как из родного дома, обласканный настоятелем и братией.

Вернувшись в село, я снова принялся за учительское дело. Селяне каким-то образом узнали, что я собираюсь оставить их и огорчались этим. Подходил к концу данный мне на раздумье год. Когда наступило время прощаться с дорогими мне детьми и молодежью, сердце мое дрогнуло, возникли сомнения: а правильно ли я делаю, что оставляю их? Но желание монашеской жизни пересилило привязанность к селянам. Трогательно было наше прощание. Всем селом справили мне одежонку получше и даже снабдили небольшой суммой денег, которые я сразу же, как только попал в город, переслал родителям. И я отправился к месту своего нового служения в Нилову пустынь, унося в сердце своем большую благодарность к провожавшему меня народу. Было это в 1903 году".

В Ниловой пустыни Феодосий был зачислен в число послушников и, как новоначальный, проходил различные послушания — носил воду, рубил дрова, пек хлебы. Все это он выполнял очень охотно. Было у монастыря два парохода, на которых возили богомольцев с берега озера, где находился город Осташков, на остров к монастырю. Когда Феодосий был назначен кассиром на один из пароходов, душа его исполнилась несказанной радости.

Живописность Селигерского озера, со множеством небольших островков, берега которых поросли тальником и различными деревьями, тишина и умиротворенность этих мест наполняли душу неизъяснимым чувством безмерной благодарности к Создателю за сотворенную Им красоту природы, которою он окружил человека, и из сердца Феодосия невольно изливалась песнь умиления, он пел Богу своему "дондеже есмь". И часто в вечерние часы над озером плыл тихий торжественный гимн, выводимый красивым голосом молодого послушника.

Затем Феодосий, как окончивший Семинарию и имевший опыт преподавания, был назначен наставником в подготовительную школу для иноков, готовящихся принять священный сан.

6/19 декабря 1904 года исполнилась заветная мечта Феодосия. В канун праздника Святителя Христова Николая, архиепископа Мир Ликийских, над ним был совершен монашеский постриг. И так как среди братии монастыря не было монаха, который носил бы имя Николай, то, нарушая общепринятый обычай называть новопостригаемого на ту же букву, с которой начиналось его имя, Феодосий был наречен Николаем.

27 мая 1905 года, в день памяти покровителя пустыни прп. Нила Столобенского в монастырском храме монах Николай был рукоположен приехавшим на праздник архиепископом Тверским Высокопреосвященным Николаем (Налимовым) в сан иеродиакона, а 9 октября того же года в Твери епископом Старицким Александром (Головиным), викарием Тверской епархии, была совершена его хиротония во иеромонаха.

"Когда меня посвятили во иеромонаха, и я вернулся в свой монастырь, — вспоминал Владыка, — то отец настоятель — архимандрит, вдруг складывает передо мной руки для принятия благословения. Я удивился, отказываюсь, но он объяснил, что так всегда делается. И когда я вошел в храм, все — даже старцы иеромонахи, подошли ко мне под благословение".

В сане иеромонаха о. Николай нес послушание благочинного Ниловой пустыни. Из монастыря он никуда не стремился, но, начиная от рядового послушника и заканчивая архимандритом, все пришли к заключению, что о. Николаю следует завершить свое образование и поступить в Духовную Академию, и почти насильно выпроводили его сдавать экзамены.

В 1907 году он поступил в Московскую Духовную Академию. Проучившись 4 года под покровом преподобного Сергия Радонежского, в 1911 году о. Николай успешно закончил Академию и за сочинение на тему "Учение аскетов о страстях" получил степень кандидата богословия.

В бытность свою в Академии, о. Николай по благословению ректора Академии преосвященного епископа Феодора (Поздеевского) исполнял обязанности благочинного академического духовенства.

С 1911 по 1912 год занимал должность помощника инспектора Академии и впоследствии очень многие иерархи, проходившие в то время свое образование в стенах Академии, с теплотой вспоминали очень доброго и мудрого инспектора о. Николая.

В 1912 году о. Николай был назначен инспектором Полтавской Духовной Семинарии, в 1913 году переведен на ту же долдность в Черниговскую духовную Семинарию.

К вопросу воспитания в духовных школах о. Николай относился не только с большой ответственностью, но и с отеческой любовью, стараясь из своих питомцев взрастить настоящих пастырей стада Христова, что считал главным делом Духовных Семинарий и Академий.

В 1915 году о. Николай возведен в сан игумена, а 10 октября 1916 года назначен настоятелем Княже-Владимирского монастыря в г. Иркутске с возведением в сан архимандрита, а так же заведующим Иркутской учительской миссионерской школы.

12 июня 1917 года по выбору учебной корпорации назначен ректором Черниговской Семинарии. Кроме того архимандрит Николай был назначен настоятелем Елецкого Успенского монастыря в Чернигове.

Спустя много лет, вспоминая о том времени, когда он был помощником инспектора Академии, а затем инспектором в Духовных Семинариях Полтавы и Чернигова, Владыка рассказывал своим близким:

"В Академии у нас читал лекции проф. Введенский Алексей Иванович. Каждую неделю он приезжал из Москвы в Троице-Сергиеву Лавру для преподавания в Академии. Я устроил ему часы преподавания так, как он просил - два дня подряд. Но другие, молодые преподаватели, стали протестовать и требовать себе такой же льготы. "Вот когда вы будете такими же занятыми профессорами, как Алексей Иванович, - говорю им, - тогда я и вам так устрою, а пока придется считаться с общим расписанием, чтобы всем было удобно".

Алексей Иванович, когда приезжал из Москвы сразу же шел к раке преп. Сергия и долго у нее стоял, молился. И только потом шел читать лекцию. На другой день перед отъездом опять приходил поклониться Преподобному. Это был один из самых благочестивых профессоров. Помню, как справляли у нас 25-летний юбилей его преподавательской деятельности. Главное выступление должен был сделать профессор Сергей Сергеевич..., а он был любителем иногда "запускать за галстук". И вот подходит ко мне Алексей Иванович и говорит:

- Отец Николай, завтра будет мой юбилей.
- Как же, - говорю, - знаю, и все со своей стороны сделаю, чтобы он прошел удачно.
- Нет, - говорит, - я вот о чем: как бы Сергей Сергеевич не подвел! Знаете Вы его слабость? Так Вы понаблюдайте за ним, твердо ли он будет на ногах стоять. И поставьте стул около его кафедры, пусть за спинку держится.

Я так и сделал, стул ему поставил; походка, вижу, довольно твердая. Обойдется, думаю, благополучно.

Начал он свою речь и прекрасно говорил. Рассказал как однажды, находясь за границей, ехал он в поезде с каким-то немецким философом. Тот его спрашивает:

- Знаете ли Вы, чем замечателен вот этот городок, где мы сейчас остановились?
- Нет, - говорит, - не знаю!
- Здесь живет наш знаменитый философ такой-то!
Я же, - говорит Сергей Сергеевич, - в свою очередь его спрашиваю:
- А знаете-ли Вы, чем знаменит Сергиев Посад под Москвой?
Тот, конечно, не знает.
- Там живет и профессорствует наш русский философ, Алексей Иванович Введенский!
Ну, и пошел его расхваливать...
- Действительно, - замечает Владыка, - был он и мудрым философом, хотевшим соединить философию с религией, и прекрасным преподавателем. Студенты со всех курсов Академии собирались слушать его. Начнут, бывало, аплодировать, а он им скажет: "Мне не аплодисменты ваши нужны, а чтобы вы поняли мои слова и усвоили их".

После Сергия Сергеевича приветственное слово сказал Наместник Лавры архимандрит Товия. Держит он в руках икону преп. Сергия и говорит:

- Вот мы слышали сейчас прекрасное выступление Сергея Сергеевича с перечислением Ваших заслуг. Но нам, инокам, дороги Вы по другой причине. Все мы знаем, как чтите вы преп. Сергия, как подолгу склоняете перед ракой его Святых мощей свою умную голову, понимая, что ум Вам от Бога послан на служение Ему. Не возгордитесь же от слышанных здесь похвал, и пусть эта икона смиренного основателя нашей обители будет Вам спутницей в жизни, предохраняя от помыслов гордости.

После этого были и другие выступления. Хорошо провели мы этот день. За обедом я сидел около Алексея Ивановича. Он наклонился ко мне и говорит:

- А ведь Товия сказал лучше всех!
- Это верно, - ответил я ему.

Алексей Иванович не дожил до глубокой старости. Тяжело заболел и лежал в больнице в Москве. Я навестил его.

- Как у Вас настроение? - спрашиваю.
- Должен сознаться, отец Николай, что посетовал я даже на Бога, протестовал против воли Его. Очень уж не хотелось умирать, тем более, что сын у меня молодой и еще не пристроен, и жена остается одна... А потом поразмыслил и покорился воле Божией - так что теперь даже - чем скорее умереть, тем лучше!
- А не мешало бы Вам приобщиться Святых Таин! - говорю.
- И это решил, исполню на днях, - отвечает.

Вскоре он умер как христианин с надеждой на милосердие Божие.

Но не все наши профессора были таковы, к сожалению. Много было и вольнодумцев, были и совсем неверующие...

А помощником инспектора сделали меня для всех неожиданно. Даже сам инспектор этого не знал. Когда весной я заканчивал Академию, призывает меня к себе ректор владыка Феодор и говорит:

- Хочу с осени сделать Вас помощником инспектора. Но пока этот наш разговор пусть останется известным одному Богу. Обещаете?

Я дал обещание и молчал, тем более, что тогда я был уже монахом и обязан был иметь полное послушание. А осенью приехал как будто по своей воле навестить Академию. И вот, все знали, что будет новый помощник инспектора, но не догадывались - кто именно. Студенты называли и того, и другого, как это всегда бывает. Вдруг распоряжение ректора: с такого-то числа помощником инспектора быть о. Николаю Могилевскому. Инспектор очень на меня тогда обиделся:

- Со мной работать будете, а мне даже ни слова не сказали!
- А я и сам, - говорю, - не знал. Куда меня посылают, туда я и должен идти.

Но потом все образумилось. Инспектор сильно заболел, а я за ним ухаживал. Он перестал сердиться, и в дальнейшем мы работали дружно.

Потом назначили меня инспектором Духовной Семинарии в Полтаве. Сперва пришлось трудновато. Студентов 600 человек и инспекторов они не любят. Очень развита была в Семинарии картежная игра. Здание большое, легко найти в нем укромное местечко, где бы четыре человека могли ночью тайком играть в карты. А пятого выставляли дежурить на лестнице - стоит, и как будто книгу читает. Подойдешь к нему, он сразу разговор об этой книге заводит, а игроки тем временем разбегаются и прячутся. Пришлось однажды чтобы обличить их, подняться запасным ходом по черной лестнице. Они в азарте игры не замечают меня и кричат: "У меня пики!" - "А у меня трефы!" А я подхожу к ним и говорю: "А у меня бубны". Они с криком бегом прятаться в уборную. Вхожу туда - там только трое, а четвертого нигде нет. Ну, думаю, неужели выскочил в окно с третьего этажа? Даже страшно стало... А сторож показывает мне на печку - смотрю, действительно, на печке сидит семинарист. Стащили мы его оттуда всего в пыли и паутине, а он - в слезы:

- Теперь меня исключат, а у меня мама только и ждет, пока я окончу курс.

Но я никогда никому на них не жаловался. Только сам пожурю и на этом дело кончается.

Но все же сначала они меня не любили. Привезут, бывало, в своих чемоданах из дома сало, и едят его потихоньку в Великий пост.

- Нехорошо, - говорю, - ведь вы - будущие священники!

А в ответ крики:

- Совсем мы не хотим быть священниками, а пойдем потом в светское учебное заведение!

Но все же сало это я у них отнимал и целую груду кусков относил, бывало, в соседний с нами военный лазарет - пусть раненые едят на здоровье!

На другой день на белой стене углем карикатура на меня, как я несу это сало.

- Чей это портрет? - спрашиваю.
- Не знаем, - говорят, - просто так нарисовано.

Один раз решили мы не распускать их домой на Рождество, а вместо этого устроить спектакль и вечер с танцами. И вот подбрасывают мне записку: "Умоешься кровью, если не отпустишь на Рождество!" Тогда я был посмелее, чем теперь. Вхожу в класс с запиской в руке. Вызываю одного из учеников к доске:

- Иванов, прочитай-ка, что здесь написано?
- Умоешься... нет, не могу, неразборчиво написано.
- Разве? Ну ты, Петров, попробуй прочитать!

И тот в смущении отказывается, и третий, и четвертый... Вижу - стыдно стало. Тогда я сам полным голосом читаю записку.

- Вот, - говорю, - почерк ясный, все прочесть можно. Ну, а теперь поговорим. Вот мы только вчера обсуждали вопрос, как вам получше провести Рождество. Решили и спектакль вам устроить, и чтобы повеселиться вы могли. Разве плохо это будет?

Побеседовали мы хорошо, все обошлось мирно и праздниками они остались довольны.

Через дорогу от нас располагалось женское Епархиальное училище, где учились сестры наших же семинаристов. Бывало, узнают наши ребята, что девочки со своей воспитательницей собираются в лес за грибами, и просятся погулять в лесу вместе с ними. Наши преподаватели боятся, как бы не вышло неприятности. Но я уговорю позволить: "Сам, - говорю, - пойду с ними". Вот, видим, что те пошли в лес, а через полчасика и мы двигаемся, догоняем их у леса. Просятся погулять вместе. Воспитательница тревожится, не пускает своих девочек. "Да чего вы боитесь? - говорю. - Пусть пойдут, побегают по лесу, только чтобы через два часа были здесь". А они и рады. Наберут цветов, грибов, ягод, набегаются, и возвращаются все довольные.

В конце концов, полюбили меня, и когда уезжал я оттуда, торжественное собрание устроили, и самый отчаянный семинарист очень хорошую речь сказал, как сперва невзлюбили меня, а потом подружились. В конце собрания подняли меня на руки и понесли. А в учительской комнате за меня тревожатся: "Что-то там в зале делается? Не обидели бы отца Николая!"

Приближался октябрь 1917 года, а за ним - эпоха революционного террора, охватившая всю Россию и все историческое пространство между двумя Великими войнами. Большевики соединили борьбу за власть в России с борьбой против Русской Православной Церкви.

В первые послереволюционные годы картина церковных настроений на Украине была чрезвычайно запутанной. Пришедшее в 1918 году к власти в Киеве правительство Центральной рады объявило о независимости Украины (Украинской Державы). В связи с этим возникал вопрос об устройстве церковных дел на Украине. Раздавались даже голоса об украинской "автокефалии".

В 1918 году был созван Всеукраинский Церковный Собор, который проходил в Киеве с 7 (20) января по 9 (22) февраля. Архимандрит Николай, как представитель духовно-учебных заведений, принимал участие в деятельности Собора. Собор, сознавая ненормальность подобной возможности, (украинской "автокефалии"), в положении о временном высшем управлении на Украине, принятом 9 июля 1918 года, указал на каноническую связь Православной Церкви на Украине с Патриархом Всероссийским и принял специальное постановление, которым "все постановления Всероссийского Церковного Собора и Святейшего Патриарха должны быть безусловно обязательны для всех епархий Украины".

Ввиду бурно развивающихся политических событий Собор дважды прекращал свою работу.

Вспоминая этот период своей жизни Владыка любил рассказывать о том, как особо почитаемая им угодница Божия святая Великомученица Варвара сохранила его тогда от нечаянной смерти.

Время было неспокойное, на Киев стремительно наступали красные, шла стрельба, всюду рвались снаряды. О. Николай с горсточкой богомольцев в Златоверхо-Михайловском монастыре служил молебен у раки святых мощей великомученицы Варвары. В монастыре было установлено по вторникам после Литургии соборне служить акафист перед мощами Великомученицы в храме, который находился на втором этаже собора. Во время молебна в храм попал шестидюймовый снаряд, разрушивший главный купол храма. "Но все мы, и я, - вспоминал Владыка, - были спасены молитвами Великомученицы!"

На осенней сессии Собора, открывшейся в Киеве 23 ноября 1918 года, сонм православных архиереев, участников Собора, постановил быть архимандриту Николаю епископом Стародубским, викарием Черниговской епархии.

Был назначен день хиротонии - 4 декабря (в день празднования памяти Великомученицы Варвары) в том же Михайловском монастыре. Но неожиданно о. Николай заболел сыпным тифом и около двух месяцев пролежал в больнице при Киево-Печерской Лавре. Хиротония была отложена.

"Лежа в больничной палате - рассказывал владыка Николай - я часто задавал себе вопрос - почему моя хиротония была отложена неожиданной моей болезнью? И пришел к выводу, что грехи мои были тому причиной и болезнь дана мне для очищения души.

Я решил провести генеральную исповедь и исповедать перед духовником все мои грехи, начиная с семилетнего возраста. Написав на бумаге все, что открыла мне память, я исповедовал, стоя на коленях перед схимником, все, в чем осуждала меня моя совесть.

Чудная то была исповедь! Такой больше в жизни я не имел! Велика то была и милость Божия ко мне!"

20 октября 1919 года в Чернигове архимандрит Николай был хиротонисан во епископа Стародубского, викария Черниговской епархии. Хиротонию совершали архиепископ Черниговский и Нежинский Пахомий (Кедров) и епископ Новоград-Северский, викарий Черниговской епархии, Иоанн (Доброславин).

"В том, что моя хиротония состоялась в родном мне Чернигове, - говорил впоследствии владыка Николай, - где со мною молились и разделяли мою духовную радость любимые мною и любящие меня черниговцы, я усматриваю особую благость ко мне Отца Небесного и Святителя Феодосия Черниговского, незримо от раки святых мощей своих меня благословлявшего во время возложения на мою главу рук двух святителей.

И еще благодарил я Господа за то, что хиротония состоялась после того, как многие из собиравшихся на Собор в 1918 году архиереев к осени 1919 года уже эмигрировали за границу и меня рукополагали не двадцать, а два архиерея, оставшиеся, несмотря на смертельную опасность, на своих кафедрах. Слава Тебе, Господи, что я не оказался в расколе, не убежал вместе с другими за границу, а остался на своей Родине".

Дальнейшее служение епископа Николая в Черниговской Епархии проходило под благодатным покровительством Святителя Феодосия, которого Владыка очень почитал. Он говорил так же, что с этим святителем они связаны именами - в миру святителя Феодосия звали Николаем, а в монашестве он получил имя Феодосий, а владыка Николай наоборот, в миру был Феодосием, а в монашестве наречен Николаем.

С 1920 года владыка Николай назначен епископом Сосницким, викарием этой же епархии.

Икона дня

Православный календарь

Расписание богослужений

Богослужения в нашем храме совершаются ежедневно

Начало богослужений:

В будни утром в 8 ч.; вечером в 17 ч.

В воскресные дни утром в 7 и 9 ч.; вечером в 17 ч.